Это одна из самых древних игр…

Автор текста: Лариса Осинкина, психолог

14489796_1125287227558664_2146325737_o

Контейнер терапевтического пространства – одна из самых полезных вещей в терапии. Прочный, надежный, дающий пациенту уверенность, что все его чувства нормальны, не разрушительны и могут быть выдержаны другими. Кроме того, несмотря на абстрактность самого понятия, это одна из самых осязаемых вещей, которую пациенты быстро начинают ощущать, видеть в снах и описывать на сеансах с помощью разнообразных метафор.

Контейнер может быть описан пациентом как красивая комната, где он сидит на уютном диване в шерстяных носках и теплом свитере с чашкой горячего чая и смотрит, как за окном идет снег. А может – как подвал дома, где расположен кабинет терапевта, в котором свален всякий хлам, и пациент ходит по этому подвалу, крепко держа терапевта за руку. Одно неизменно – в этом пространстве надежно и безопасно. Одна из моих пациенток описала это как найденную на берегу моря перевернутую лодку, под которой она укрылась от грозы, вместе с кем-то, кто держал ее за руку и вел к этой лодке сквозь все громы и молнии (и я скромно признала в этой надежной фигуре себя-терапевта). Там пациентка нашла котят и стала планировать, как будет их отогревать, кормить и воспитывать. («Да-да, это ваши чувства, сказала я, и если мы отнесемся к ним бережно и со вниманием, они вырастут и окрепнут».) «Это оказались рысята!» – радостно закончила пациентка. Ну что же,  контейнер профессионального терапевта должен быть достаточно прочным, чтобы его не разрушили и рысята.

Однако часть клиентов приходит в терапию, имея опыт недостаточно надежного контейнирования матерью. В литературе это выглядит так:

«– Это одна из самых древних игр – заплетать веревочку. Даже эскимосам она известна.

– Да что вы!

– Чуть ли не сто тысяч лет взрослые вертят под носом у своих детей такой переплет из веревочки.

– Угу.

Ньют все еще лежал, свернувшись в кресле. Он расставил руки, словно держа между пальцами сплетенную из веревочки «кошкину колыбель».

– Не удивительно, что ребята растут психами. Ведь такая «кошкина колыбель» – просто

переплетенные иксы на чьих-то руках. А малыши смотрят, смотрят, смотрят…

– Ну и что?

– И никакой, к черту, кошки, никакой, к черту, колыбельки!» Действительно, непрочный контейнер неспособен вместить и удержать чувства ни ребенка, ни взрослого пациента. Он разваливается, оставаясь лишь веревочками, и чувства ребенка (символическая «кошка») распадаются, лишаются своего смысла и становятся безымянным психотическим ужасом. В терапии может потребоваться долгое время, чтобы пациент поверил, что контейнирование аналитиком его «безымянного ужаса» действительно надежно, не является очередным обманом и существует не только в его воображении.

Задачей терапевта является медленно, шаг за шагом, укрепить переплетенные иксы и помочь пациенту поверить в надежность рук. Отражение этого процесса в снах и метафорах, возникающих на сеансе, меня неизменно трогает и восхищает.  В начале терапии одна из моих пациенток рассказывала, что часто видит во сне, как она в детстве стояла в горах у края обрыва, на глазах у замеревшей от страха матери и, испытывая ужас, была не в силах от него отойти. Не удивительно, что ребенку, интроецировавшему в качестве внутреннего контейнера такое ненадежное, лишенное объема пространство, любое действие представляется весьма опасным, грозящим падением куда-то в неизвестность. Эстер Бик говорила в одной из своих работ как раз о таких ситуациях: «адгезивное отношение скользило по поверхности объекта и было двухмерным, тогда как всякая разлука и нарушение связи (например, в знании объекта) были неизвестным третьим измерением, падением в космос». В ходе терапии клиентка стала обращать внимание на различные типы перил и решеток, что можно интерпретировать как первый шаг на пути создания пока еще хрупкого внутреннего контейнера.

Другая пациентка в начале терапии видела несколько снов, в которых свободно разгуливали пугавшие ее тигры, пантеры и пумы, символизировавшие ее гнев, деструктивность и ненависть, с которыми она неизменно справлялась с помощью проективной идентификации. Затем, в ходе терапии, в снах появились клетки, в которых эти животные были заперты, а пациентка смотрела на них со стороны, как на нечто уже не столь пугающее, но не принадлежащее ей. Пациентка поверила, что у аналитика есть довольно прочный контейнер, и аналитик вместит эти чувства, не разрушаясь и не стремясь отомстить. На более поздних стадиях контейнирующая функция была интроецирована, и возникло понятие пространства внутри. В этот период пациентке снилось много снов о больнице, в которой она находится. (Еще Винникотт писал, что, если бессознательный поиск контейнирования выходит за рамки семьи и охватывает других людей, наибольшее контейнирование может обретаться в таких учреждениях, как больница или тюрьма, а не в отношениях с человеком.) На поздних стадиях терапии пациентке приснился прекрасный, уютный, красивый и комфортный дом, в котором она находилась с матерью, испытывая глубокую радость от этих отношений. Но даже и тогда, выйдя на террасу этого дома, она не забыла тщательно осмотреть перила террасы и подумать, что они недостаточно высокие и прочные.

Как справедливо заметил британский аналитик П. Кейсмент, вопрос о ненависти и контейнировании – это вопрос длинной в человеческую жизнь. Я затронула его лишь весьма поверхностно. Но этот аспект психоаналитической терапии неизменно интересен и является в нашей работе одним из самых важных.